О тщете всего сущего

Ондатр (он же Выхухоль, в другом переводе «Комета прилетает») всюду таскал за собой книжку «О тщете всего сущего». Вел себя, правда, как последний выпендрежник — капризничал, заставлял окружающих о себе заботиться, прикрываясь отговорками вроде «не обращайте на меня внимания».

Чувствую себя как этот зверь.

Читать дальше

Милан. На память. Каждый день.

Автобусная остановка в аэропорту. Два автобуса друг за другом, оба до Stazione Centrale. Парень, водитель ближайшего к нам, еще пустого, приглашающим жестом: «Садитесь!» Мы: «Через сколько поедешь?» — «В 14-10, через 15 минут.» Мы: «А — тот автобус?» (куда все садятся) — машет рукой в сторону автобуса по соседству: «Ask!»
Тот отъезжал через пару минут.

Мортаделла длиной около полутора метров, дата производства: 02/04 (то есть, вчера). Вес: 82 кг. На свежем срезе — зернышки фисташек и перца. Гигантские бутерброды из ржаных рифленых лепешек с мортаделлой и сыром уходят влет: каждое утро на прилавок выкладывают свежий батон. «Любительская» или «Отдельная» из моего детства кажутся пасынками и падчерицами, нелюбимыми детьми, приютскими заморышами по сравнению с этой уверенной в себе, жизнеутверждающей колбасой весом со взрослого человека.

Читать дальше

Милан. На память. Как живется

Конечно, мы обе стукнулись головами о низкую притолоку в деревянных воротах и пошли на третий (второй, по-местному) этаж пешком. Волоча чемоданы вверх по винтовой лестнице с травертиновыми ступенями. И — по балкону, в тихий уголок, к распахнутой узкой двери с двумя замками и тремя засовами. Филиппинка Арлен приподняла мой чемодан, переступая соседский шланг для полива, и покатила его мимо свешивающихся с перил четвертого этажа вьющихся растений, желтых и розовых цветов, колючих листиков алоэ. Мимо древесного фикуса, дотянувшегося кроной до крыши.

Читать дальше

Что наделали конфеты, или С Черни в голове

Учительница моя была из вольнонаемных, энергично ударяла по клавишам цвета слоновой кости своими полными руками в кольцах, удлиненными ярко-красными блестящими ногтями. При касании слышался цокот. Быстрее мелодия — энергичнее цокотали ее пальцы.

Моя одноклассница, отличница Тома из гомельской еврейской семьи, вообще играла на скрипке. Не считая уроков по фортепьяно. До сих пор свято верю, что играть на скрипке могут только полубоги или гении.

Читать дальше

Скажи: «цитром!», или Книжка про Венгрию — 1 экз.

Вокзальная стена в тенистом дремлющем Шарваре снабжена крошечной табличкой-барельефом — вагон с торчащей из зарешеченного окна костлявой растопыренной ладонью. Надписи на иврите и венгерском. Установлена в память об эшелонах, увозивших и из этого маленького городка людей в концлагеря…

Читать дальше

«Двенадцать» Блока

Моя сестра была одной из Двенадцати. На премьерной вечеринке сестра собирала автографы участников на импровизированную программку. Один из самых талантливых студклубовцев расщедрился на экспромт:

«Описать великия деянья
Анна Иоанновны — вопрос…
Нам плевать на иха одеянья,
Мы вас любим, мадмазель, до слез!»

Читать дальше

Мой первый книжный шкап

(тема позаимствована у О.Э.М.)

Мой первый книжный шкап — и не мой вовсе, а моей бабушки, Валентины Ивановны. Точнее, не только ее, а общий, достояние всех девятерых внуков и пятерых детей. Имя бабушки, ставшее родным, до сих пор не желаю делить ни с экс-губернатором, ни с няней дочери, ни с ее же учительницей математики. Бабушкин шкап, со стеклянными дверцами с желтыми задергушками внутри, хранил сокровища вроде «Занимательных задач», подборки журнала «Наука и жизнь», самым ценным в котором был раздел «Маленькие хитрости». Из художественной литературы помню книжку «Максимка», про негритенка. И не очень мне интересных «Гарантийных человечков» Эдуарда Успенского.

Читать дальше

Место силы, или Телос моей жизни.

Вот на этой вечно людной кухне, где висел календарь с «Ночным кафе» Ван Гога, и явилось мне мое предназначение, или телос: печь пироги, блины, сушить сухари, что угодно, и угощать друзей. Кормить людей. Возможно, это и не телос, но что тогда?

Читать дальше