Голубой блик на лбу, или Об источниках вдохновения

При входе мы рассмотрели макет Главного Штаба: внутренние дворики, световые колпаки в крыше. Перекрытие самих двориков стеклянными крышами, понятно, не показано, иначе будет ничего не разглядеть. Радиальные травертиновые амфитеатры — их ступени в лектории музея и вправду используются как сиденья. Бутылочно-зелёная стеклянная лестница главного входа, столь любимая посетителями в качестве фона для селфи, конечно, не для сиденья. Но на ней всё равно сидят.

…Пикассо не было нигде. Ни один указатель музея не сообщит, где залы Пикассо. Это знают смотрители. Их мы и спрашивали. Зато зал Василия Кандинского указан в списке.
И вот, на четвёртом этаже, наконец: «Свидание», голубой период. Пабло было всего 20 лет. А вот — африканская женщина!

И кувшин, рюмка и книга, где в прозрачном сероватом боку стеклянного сосуда можно углядеть и зеленый штрих, — всегда важно цвет поддержать цветом. Радостно переходила от одного полотна к другому, удивляясь нюансам, конечно же съеденным при сканировании и обработке интернетных фоток. С оригиналов надо копировать, эх!

Но началось всё с полутёмного зала, где сразу ошеломил Дега. «Oh, this is the most famous one!» — шелестели экскурсанты, окружив матово-полупрозрачно-белёсую «Причёсывающуюся женщину». Кажется, я разгадала секрет этой живой фигуры: пастель (всего! лишь! сухая! пастель! на бумаге!) положена как будто полосками, длинными штрихами с перерывом. Сероватая плоскость бумаги из-за этого ушла, оставив место выпукло-вогнутой, с переливами телесных оттенков, настоящей, плотской, тёплой и дышащей женщине.

А голубой блик на лбу танцовщицы? А алый отсвет на цветке в причёске её товарки? И точнейшие абрисы фигур, конечно. Но и вот этот его цвет — как он увидел, что лоб отсвечивает бирюзовато-голубым? А то, что большинство работ выполнено на бумаге? Она пожелтела, конечно, и возможно, именно из-за этого в этом зале такое неяркое освещение. Но — думал ли мастер, набрасывая наскоро какую-то из доверчивых своих моделей, что именно эта «почеркушка» будет висеть потом в одном из самых крупных музеев, и ею будут любоваться «петербуржцы и гости города»?

А вообще — зачем они это все делали? Вот эти все залитые солнцем сады и луга в Живерни Клода Моне, великолепные модели Аристида Майоля в подчёркнуто обыденных позах, сто первая «гора Св. Виктории» Поля Сезанна, «Люксембургский сад» Анри Матисса? Думали ли всерьёз, что творят на века?

Об этом мы постоянно судим-рядим. И в группе рисовальщиков, где собрались люди с самым разным опытом, образованием и степенью желания отображать красоту. Там периодически вспыхивает вопрос: зачем я это делаю? И: как понять, что я состоялся как художник? Особенно когда ближайшее окружение не рвётся расточать восторги и хвалы.
А тут ещё фотограф знакомый недавно целый пост написал: Когда я пойму, что состоялся?

Один из ответов: делать. Делать, если тянет. В периоды, когда не тянет, — всё равно делать. В этом и суть Стодневки. И в этом, если пытаться отвечать на тему-вопрос последней недели — источник вдохновения. Для меня, по крайней мере.

Из удивлений: когда мы уже нашли не только Кандинского, но и Пикассо, и в поисках выхода пресыщенно брели по итальянскому залу, глаза мои наткнулись на имя Джакомо Мандзу. И надо же такому случиться, что как раз накануне постила в фб инфу о «новом» столе одной из наших фабрик.

И называется он Manzù. В честь Пио Мандзу, безвременно погибшего дизайнера, консультировавшего концерн Fiat. Создавшего ещё и «физиологическое кресло» Manzù — изначально для автомобиля, но сейчас его эта наша фабрика производит в качестве лаунж-кресла.

Согласно Википедии, он был первым итальянцем, закончившим Ульмскую школу дизайна, и по совместительству — сыном известного скульптора. О скульпторе я прочитала впервые. А в Эрмитаже заодно и увидела.

И уже перед самым выходом нашлась одна работа Рауля Дюфи — как привет от Елены Тарутиной.

И — тоже всего лишь одна — Бернара Бюффе, подсмотренного у Ладо Почхуа.

Пирамиды серого шершавого бетона и внезапно, после дождя, — голубое сквозь них! Впервые оказалась в этих залах Главного штаба, восхищена.

И видами из окон, конечно: из них то Мойка, то Дворцовая площадь. И когда Мойка и — то строгие, то модерновые фасады вдоль набережной, то вкупе с интерьерами Штаба складывается ощущение, что я в отпуске, за границей, в европейском музее. Тоже впервые…

Но всё же, всё-таки — зачем они писали, рисовали, лепили? Зачем творил Василий Кандинский? Что он отображал, не считая, конечно, фигуративных вполне картин? Цветовые пятна перед закрытыми накрепко глазами? Они ведь у каждого свои. Чем вдохновлялся он?

Теперь стараюсь чаще об этом думать. Что меня вдохновляет? Как гоняются друг за другом ласточки в небе с белыми пупырышками облаков над затихшей школой? Как ветерок перебирает широкий волан «для красоты» на блузке в горох вот той девушки на Лиговке? Как спит растянувшись во всю свою котёночью длину чёрно-белый микрокот-растрёпа на кобальтово-синей дворовой скамейке? Или как его замурзанный ровесник дрыхнет на газоне, китайски прищурившись, пока его вытаращенная мама жрёт для чего-то полезную ей травку…

Это всё, вся эта жизнь, в своём движении и смене сюжетов, и вдохновляет. Вдохновилась же кексами — кинулась их рисовать с пылу, с жару. И в Главном Штабе — на печальной, в общем, гравюре из серии «Intimités» Феликса Валлоттона усмотрела знакомую губастую рыбку из любимого армянского мультика «В синем море…». Дома и рисовала её. Как раз неделю живописи палеолита заканчивала.

     

Вот и ловлю вдохновение вечерами, когда усаживаю себя за стол, приволакиваю грунтованный гофрокартон от коробок, ученические пастельные мелки, уголь, и начина-а-а-а-ется… Сначала нехотя, потом разогнавшись, а под конец уже — с удивлением: откуда я знала, что сюда линия пойдёт, и как это я предугадала цвет и фактуру? Ученически копируя — и вдохновляюсь. Но пока не начну, не почувствую ничего.

You may also like