На что мы тратим свою жизнь?

Недавно читала-слушала Милана Кундеру. Взялась, потому что 50-летие волнений в Европе, и в одном из ретроспективных обзоров его упомянули как одного из авторов. Лет двадцать назад «Невыносимая лёгкость» не пошла у меня категорически. Сейчас – пошла, немногим лучше. Однако уже в конце первой трети книги, когда автор объявил о смерти главных героев, стало непонятно, о чём же ещё дальше читать.

Через усилие добралась до конца, и там подхватила та самая лёгкость. До ужаса. Там, кроме особенностей чисто человеческой любви друг к другу, ещё пронзительное — о смерти, об эвтаназии, о непростительном отношении людей к животным. Дослушивала сидя на балконе, с бокалом белого, наблюдая очередной роскошный закат.

Ну и – сквозную тему всей книги – о преступлении СССР против чешской/чехословацкой демократии, вообще об «ужасных» русских – оставлю без комментариев, потому что не была, не участвовала. Не знаю, как поступила бы, живи я тогда.

Задумалась, в очередной раз:
«Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь?»

Стыд испытывать не могу уже. Он меня и так переполнил, вышел слезами и остался комом в горле, у Берлинской Стены в прошлом августе.

Там я живо припоминала 1981-й, 25-ю годовщину венгерских событий 1956-го года. Когда нас, советских пионеров, детей военнослужащих ЮГВ (Южной Группы Войск Советской Армии) предупреждали, чтобы не ходили после определённого часа вечером по улицам, — «во избежание».

Потом случилась «Триумфальная арка». Оказывается, прежде я её не читала. И в «Арке» уловила удивительное созвучие «Лёгкости»: о любви, которая не имеет права к себе привязывать, об отношениях со смертью, о чувстве долга.

А в эту субботу услышала «На что мы тратим свою жизнь?». Шутейное, конечно. От друга, которого трудно заподозрить в чтении беллетристики — светской, какой бы то ни было. (И Ремарк тут же откликнулся дословной цитатой, будто подслушал!).

А действительно – на что? Суббота случилась неожиданно восхитительная. Хоть запланированная Ночь Музеев так и не состоялась. У меня. У других, судя по новостям, всё в порядке.

Зато получилась ночь моих личных музеев. Посетила с особым чувством множество знаковых и памятных мест. Там, где «за стеклом мумии всех моих близких друзей…»

Спонтанный маршрут выстроился немыслимыми закорюками и буквами зю. От мест, где тесный вход в сталинскую серомраморную станцию метро, где напротив — районная пекарня с неизбывным запахом тёплых свежих булок, а наискосок — дом, где родилась моя младшая.

К местам, куда сперва приходила в гости к подруге и её мужу выпить датского пива Faxe и послушать новенькое тогда «Радио Рокс», а потом сама стала снимать комнату. К дому, где родился старший.

Через бульвар на быв. улице «Лавра Петрова». Минуя когдатошний «пьяный угол» в Друскеникском переулке. Сквозь дворик кинотеатра «Спартак» и — на Салтыкова-Щедрина. Минуя полукруглый Спасо-Преображенский скверик, весь в зелени и медовом запахе пышноцветущего чего-то.

Мимо грубо оштукатуренного красного дома с некогда великолепными, нынче облезлыми модерновыми гроздьями винограда, с нелеповатой на нём беломраморной с золотом доской, что здесь жил В.В. Маяковский. Ну наконец-то! Не знала, что это его дом. И улица названа, оказывается, — не только в честь любимого голубями бюста на пересечении с Некрасовым.

Сквозь строй баров и кафе — странноватых, шумноватых и всё никак не попадающих нам в такт, в настрой. И вдруг — в одном из них, хоть и со старыми, нарочито разномастными, столами, с наверняка расстроенным пианино, — бац! вид из окна на флигель, где я жила сто лет назад. Да что там сто, мильон!

На самом деле, двадцать пять. Ох. Хозяйка моей комнаты, ещё крепкая, отчётливо неприятная старуха, рассказывала о блокадных временах. О крысах, подбиравшихся к её сыну, лежавшему в своей кроватке вот тут, у её кровати с никелированными набалдашниками. О заказчиках, которым шила в те околовоенные времена, — в комнате всё ещё стоял торс-манекен, деревянный, старый.

Мои соседи по квартире уважали амаретто и китайское вино со сливами. А соседи по дому травились «красной шапочкой». До смерти, бывало. К нам наведывалась тогда милиция.

Отсюда у соседей по квартире бестолковые подростки угнали старенькую «копейку». Уехали недалеко — впилились в высокий поребрик Прачечного мостика у Летнего. Там их, в шоковом состоянии, и нашла милиция. Никуда и не убежали, потому что в шоке.

А ещё один из соседей по квартире, почти уже доходивший на своей безмясной и бесколбасной диете юный интеллигент в вечном пальто в ёлочку, названивал отсюда по вопросам продажи вагонов апельсинов и пароходов шоколадных батончиков. И прочих дефицитных товаров. Не упомню, удалось ли ему хоть что-то продать, хотя бы раз.

Там-то, в головах тех же моих соседей, коротавших вечера за просмотром комедий типа «Пистолет наголо» и «Недоумки», зародился хитрый план. Как построить цепочку залога-перезалога своего недвижимого имущества, и на полученные средства приобретать и реализовывать грузовиками популярные тогда сигареты State Line. Красно-голубая пачка.

Превосходно обдуманная цепь дала сбой на втором же этапе. Одного из них посадили в Большой Дом, вели следствие. Его большая семья вынуждена была съехать из тогда уже приватизированной квартиры и снимать жильё. Его товарища вызывали и допрашивали. Жена товарища-то и отказалась закладывать свою квартиру на втором шаге чудесного бизнес-плана.

Оттуда, из флигеля, было два шага до того отрезка Невского неподалёку от Московского вокзала, где ещё один весёлый сосед когда-то пикапил девчонок. Привёл как-то двух финских хохотушек. Приехали на выходные. Сильно напоил. Лет им было по семнадцать, что ли…

…Жаль, но мы ушли из того симпатичного бара с потёртым фортепиано и с видом из окна. Там подавали только сидр. И пиво. Ничего кроме. Заведение оказалось совсем новеньким, лицензию ещё не получили. И платить можно пока только через сбербанк онлайн. Жаль-жаль.

И конечно, я тут же устремилась в тот двор. Цокольный вход во флигель, тогда выложенный досками над всесезонной лужей, простиравшейся на весь этаж, сейчас облагорожен и снабжён бронзовой табличкой со звонком. Нотариус, что ли. В остальном — двор особо не изменился. К слову, читая текст Т.Н.Т. о её московском жилье времён середины восьмидесятых, представляла себе именно этот дом и двор времён начала девяностых.

И как-то мы уже прошли сквозь двор, миновали детскую площадку с островерхой красной башенкой, без единой скамеечки, обогнули тяжело-розовое здание — собственность компании ЛЭК («строительная компания номер один!», вот она — жуть и сила рекламного воздействия!) — и почти вышли на тот самый «пикапный» Невский. Тот, да уж не тот.

Выйти на проспект и не успели. Нас перехватил раздавальщик флаеров, — тут у нас джаз-бар, говорит, заходите, интересная программа. Удивительно. Ведь в краткую свою бытность в среде джазовых танцоров я обошла многие разные подобные места, о некоторых слышала как о легендарных. Это было явно из недавних.

Застали самый «хвост» программы дуэта прекрасных молодых гитаристов. «Да это второй Джими Хендрикс!» — радостно признал мой спутник мастерство юноши. Через час, как сразу было обещано (а в перерыве нас развлекали недурными записями джаза под беззвучный фильм о Чарли Паркере — Bird), пришли трое музыкантов, и снова стало хорошо.

Узнала из объявлений между номерами знакомые имена, а товарищ мой и без знания имён уверенно определил: «Мастера». Танцевать в этом «Участке», пожалуй, не комильфо: пол каменный. А вот сидеть по-турецки на импровизированных диванчиках было неплохо.

Так потратили мы эту небольшую субботнюю часть своей жизни, чтобы погулять, повспоминать («Я здесь жил!», «Я здесь жила!»), послушать отличную музыку. Из сереющего ущелья улицы имени друга и наставника Пушкина взглянуть на звезду самолёта, внезапно засветившуюся в розовой вышине. Выпить немного — то там, то сям.

Совсем как не особо счастливые герои Кундеры — те позволяли себе изредка посидеть в кабачке. И как совсем уж несчастные герои Ремарка — те откровенно напивались при всяком удобном случае.

Заглавное фото — стена где-то на Восстания, у какого-то кафе. Бородач откровенно напоминает Минотавра — а того же Пикассо. И прекрасно подходит к теме нынешней недели Стодневки — копируем Альберто Бурри.

You may also like