Песни нашего детства

Третьего дня, внезапно заставив себя ближе к ночи броситься на измельчение кардамона и морковки для кекса, вдруг услышала в собственной голове «Если не я, то кто же? Кто же, если не я?».

Песенка из детства. Пел Всесоюзный детский хор, с солистом.

А еще в детстве было вот что:
«Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя:
В одной эскадрилье служили друзья…»
Эту песню исполнял класс сестры на школьном конкурсе или смотре. Посвященном войне, конечно. Великой Отечественной.

И это:
«Мы верим в чудо и ждем, что везде, на всех маршрутах
Ильич навстречу выйдет к нам.»
Эту мы пели в школьном хоре.

И:
«Люди мира, на минуту встаньте,
Слушайте, слушайте, – гудит со всех сторон.
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон.»
Под эту ставили инсценировку в лагере Балатонсемеш, в Венгрии. С «исхудавшими узниками», рвущими цепи и становящимися в ряды.

А еще:
«Леня, Леня Голиков
С озера Ильмень.
Воевал за детство он, воевал за детство он
И за мирный день.»
Тоже из репертуара хора. Был такой пионер-герой.

Конечно, были и:
«Ля-ля-ля, жу-жу-жу,
По секрету всему свету что случилось, расскажу.»
Эту распевали и коверкали все кому не лень. Тоже детский Всесоюзный.

И обманчиво-детская:
«Солнечный круг, небо вокруг –
Это рисунок мальчишки.
Нарисовал он на листке
И подписал в уголке…»

Ну, ее я учила еще в садике. Вместе с «Летите, голуби, летите». И страшно недоумевала потом, услышав в исполнении мужского или женского голоса. Почему взрослые поют этот детский текст о солнце?

Дальше шел уже не вполне детский текст, убедительнее здесь тревожилась певица-женщина:
«Видишь, солдат, слышишь, солдат:
Люди пугаются взрывов?
Тысячи глаз в небо глядят,
Губы упрямо твердят…»

Ну, мы конечно подпевали иногда:
«Пусть всегда будет водка,
Колбаса и селедка,
Огурцы, помидоры,
Вот какие мы обжоры!»

А в песне о Лене Голикове мы с сестрой старательно выговаривали «с озера Пельмень.»

Сразу вспоминаю «Детство» Горького, где он мальчиком нарочно перевирал слова «Отче наш», не понимая их смысла: вместо «Яко же» – «Яков же» или «Я в коже».

Так вот. Почему так много в тех песнях тревоги, к чему эта постоянная подготовка к неведомым жестоким испытаниям? Просто норматив ГТО какой-то моральный, «Готов к Труду и Обороне». Просто вызубренный пароль-отклик: «Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» – «Всегда готов!».

Даже «У дороги чибис», и тот добавлял тревоги на уроках пения. Он-то уж вообще безо всякого понятного смысла «кричал, волновался, чудак».

И вот, такие тревожные, мы и жили свое детство. И нас непременно жучили, кроме рассеянной песенной пропаганды, еще и прямыми вливаниями. Вроде угрозы «в 24 часа». Это было в Венгрии, где все наши родители были военнослужащими. Малейший проступок школьника, «пятно на чести коллектива», был чреват этими самыми 24 часами, в которые всю его семью грозили выдворить с позором обратно в Союз.

Не представляю, какова была обстановка перед самой войной, когда по радио каждый день крутили «Если завтра война, если завтра в поход», «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал в бой нас поведет». Как люди жили с этим тогда: как вставали по утрам, шли в школу, на работу? Что они чувствовали? Неужели все время были наготове? Впрочем, возможно, так и было.

Почему-то вспомнились два одинаковых момента: один в мае на затяжной линейке по случаю дня рождения пионерской организации, другой  на надрывном траурном митинге 10 ноября 1982-го (когда умер Брежнев). Мои однокашники падали в обморок, не в силах стоять и боясь пожаловаться классной.

Удивительно, как это в радиорубке пионерлагеря на Балатоне могли тогда включать чуждую и внеклассовую «There is a house in New Orleans»? А – включали. Тоже песня моего детства.

А в Куйбышеве учитель пения диктовал слова нам, шестиклашкам:
«Луна словно репа, а звезды — фасоль.
Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль.
Еще тебе, мамка, скажу я верней:
Хорошее дело – растить сыновей.
Который тучей сидят за столом,
Которые могут идти напролом…»

В веселом международном лагере Чиллеберц под Будапештом в хоре русских детей мы хмуро пророчили со сцены:

«В грядущие дни, как во все времена,
Недобрым метелям кружиться…»

В старших классах, во Львове, брали первые места на городских конкурсах с песней из фильма «Добровольцы»:

«Хорошо над Москвою-рекой
Услыхать соловья на рассвете,
Только нам по душе непокой,
Мы сурового времени дети.»

Неудивительно, что фашисты, навещавшие героя Бараца из «О чем говорят мужчины», похоже, «приходили» тогда очень ко многим. Ко мне приходили мои «немцы». В моих, не столь гуманных, видениях они пытали моих близких и готовились их казнить. Предлагали мне пожертвовать собой для их спасения. Все проще и прямолинейнее, без трогательных философских разговоров, как в фильме.

Сейчас, когда чувствую некую необъяснимую тревогу, наверно, могу понять, откуда она взялась: отчасти из песен моего детства. Не вся, конечно. Возможно, эта память, что надо быть готовой к худшему, к войне, к голоду, жертве, если надо, – впитана тогда.

«Новые песни придумала жизнь». И внешние поводы для тревоги сейчас и у нас, и у наших детей куда лучше подготовлены к употреблению теми, кто их преподносит. Дочь, например, увлекается кошмарными на мой взгляд антиутопиями. Читает и рисует страшилки почище наивных «немцев» из моих детских фантазий. Правда, глупо сравнивать продуманную пропаганду и жанр фильмов ужасов, которые смотрят чтобы расслабиться.

Пытаюсь понять, откуда все же столько тревоги и напряженности в моем и в старших поколениях. Откуда, кстати и та ненужная, осмеянная многими в журналах и соцсетях привычка припасать – еду, красивую добротную дорогую вещь – на черный день. Возможно, потому что мы слышали, мы пели, мы знаем, многие даже испытали на собственном опыте: черный день всегда может прийти. И если он настанет, – нас учили, – надо быть готовым.

You may also like