Слышать себя и другого

На втором примерно индиве Денис предложил мне закрыть глаза и, взявшись за кончики пальцев, мы стали ходить по залу в разные стороны. Точнее, он вел, я — велась. Стараясь чувствовать малейшие движения пальцев партнера, — велась гораздо лучше и понятливее, чем с открытыми глазами!

Это удивительное упражнение на ведОмость — именно так, вслепую — мы с ребятами еще не раз повторяли на сампо (самоподготовке). И не только ходить пробовали, а и танцевать, и на трипл-степах, и со сменой мест. В Херранге на одном из классов преподаватели для такого же упражнения предложили еще и поменяться ролями: партнеры за партнерш. И девушки примеряли к себе непростую роль лидеров. А парни получали кайф от того, что не надо думать. Вообще! Тебя ведут — ты ведешься.

Мне было сложно, я волновалась: это же надо предугадывать, куда повернуть своего «фолловера», рассчитывать возможные траектории соседей справа и слева, чтобы парни, ведомые спиной вперед, не сталкивались друг с другом. Ощущения у всех после этого мастерса были небывало свежими. Даже у тех, кто в-общем, уже практиковал смену ролей на танцполе до того.

Самым трудным в парных танцах для меня оказалось именно вот это: слышать, чувствовать партнера. И вдруг я поняла, что вообще очень плохо слышу других людей. Думаю, скорее всего оттого, что плохо слышу свое собственное тело. Сигналы о движениях и желаниях моего собственного тела, получается, часто забиты «глушилками» из головы. «Голоса» наперебой что-то диктуют ему: что делать, куда идти, что чувствовать или, наоборот, на какие ощущения не обращать внимания.

И то же самое происходит с сигналами от других людей. Раз уж на собственные боли и хотения не хватает внимания (или оно переключается, сознательно или неосознанно, не понимаю пока), то что уж говорить о других!

Не так давно мне потребовалось куда-то девать свободное время — целый час! — с утра перед работой. Я придумала, куда — заниматься русским языком с англичанином, который преподавал язык обоим моим детям в Лексике. Они с восторгом рассказывали, какой он любознательный, разбирается в их любимой музыке, фэнтези и корнях эльфийского языка. И что изучает русский, чтобы участвовать в вечерних лагерных «свечках», например.

Опыта преподавания русского как иностранного у меня не было совсем. Вообще никакого опыта преподавания не было. И все же я предложила Крейгу утрами заниматься. В обмен на его английский, в том числе. И, получив от него согласие, рьяно взялась за подготовку к нашим «урокам».

Какие выбрать тексты — простые, но и не глупые или скучные, чтобы подошли для начала изучения языка человеку с интеллектом? Правда, я видела, что Крейг основательно изучал язык и сам — по пособиям с грамматикой и лексикой, толстым эдаким книженциям со множеством закладок и карандашных пометок.

Меня выручили книжки Артура Гиваргизова с его хитрющими школьными рассказами, например, «Записки выдающегося двоечника». «Серёжа сидел на уроке истории и смотрел в окно. Он не слышал, о чём рассказывает учительница, но зато видел, как около палатки с мороженым какой-то мальчик ест эскимо.» Язык простой, синтаксис самый стартовый — отличный выбор! (Обложка — отсюда).

И книжка стихов Усачева «Прогулки по Третьяковской галерее». Прекрасно! Стихи — штука, обильная образами и сама по себе, а тут еще в качестве иллюстраций — шедевры русских живописцев. Однако, я быстро затормозила и призадумалась. Не так-то все просто с богатством стихотворных образов, особенно на картинах старых мастеров — пришлось переводить архаизмы вроде «покоса», «межи» и прочие, уместные для изображаемой старины словечки.

И вообще, конечно, лучше проза. На любимой Крупе я забрела в отдел детских тонких книжек и накупила рассказов Зощенко про Лелю и Миньку. А еще распечатывала того же Зощенко из интернета, вставляла для оживления иллюстрации. Вписывала карандашом — для скорости — готовые переводы фразеологизмов и устаревших слов, вроде «квартуполномоченный».

Мы читали и переводили «Комета прилетает». Внезапно встали перед трудностью перевода для «сахарной головы». Желтая палатка Снусмумрика по форме напоминала сахарную голову. Оказалось, мой студент не представляет, как выглядели увесистые сахарные «снаряды» в фиолетовой бумаге, которые кололи на мелкие кусочки для питья чая вприкуску. Я и сама не понимала, откуда я-то знаю, как они выглядят. В моем детстве их точно уже не было. (Фото позаимствовала отсюда, картинку — отсюда).

       

 

А еще мы играли в «Эрудит», и я безбожно подсказывала. И Крейг выигрывал почти всегда. Впрочем, когда я перестала подсказывать, он все равно выигрывал. А еще я сделала толстенную стопку мнемокарточек со словами. Старалась адаптировать переводы под вкусы своего ученика: например, «черный» — для Black Sabbath, «фиолетовый» — для Deep Purple. Эмоции и прилагательные мне помогали иллюстрировать изображения Мистера Бина, Стивена Фрая с Хью Лори, а части лица — Тим Рот. Чтобы показать детали интерьера и экстерьера жилого дома, я использовала хижину Хагрида.

Я составляла кроссворды. В тетрадке в клеточку, как для игры с сестрой в детстве, — очень удобно быстро нарисовать кроссворд. Тоже старалась подбирать слова из знакомой Крейгу тематики. Он несколько раз ездил преподом в Лексиканский лагерь, и определенно знал слова «зарядка», «дискотека» и «дежурство». Ключом к кроссворду — словом, которое требовалось отгадать в итоге — была «каша». Ненавистную Крейгу кашу подавали в столовой часто, и уж ее-то он запомнил быстро.

Так я увлеченно готовилась к урокам и занималась (а встречались мы в МакДаке, где для нас уже спустя какое-то время стали специально приглушать музыку, а официанты слегка фамильярно спрашивали, как успехи). Взамен я получала уроки разговорного английского. Мы разговаривали о странностях и обычаях наших семей, об антиутопиях, почему Крейг поставил себе целью выучить русский и испанский. О любимой еде. О коронационном креветочном коктейле и особенностях патронимов у древних римлян. Кстати, о Ресторанном дне тоже.

Я пыталась протестировать своего студента на детском психологическом игровом тесте «Кто ты из персонажей Винни-Пуха?». Крейг ответил, что не любит таких тестов, но выбрал, кто он: «An Owl». Филин, одним словом. Так был разрушен образ Совы — дамы с причудами в розовой шляпке и с вечным насморком.

Так вот — всего мы прозанимались месяца четыре, не дольше. Но лишь спустя пару месяцев я услышала наконец, чего хочет мой студент. Прощаясь каждый раз, я спрашивала, чем бы нам заняться на следующем уроке. «Давай просто поговорим», — предлагал Крейг. И я снова приносила книжки и коробку с «Эрудитом»…

      

Хотя, может быть, причина глухоты к этой его просьбе — еще и мой страх перед открытым разговором. Не-письменным. То ли из-за своей интровертности, то ли еще почему, я всегда предпочитала общаться не вживую, а писать или читать. Где страх, там и неумение. Одновременно думать и говорить, — тоже всегда было для меня одной из сложнейших задач.

Очень может быть, что именно парные танцы сильно помогли мне начать слышать другого. И, безусловно, практики ума и речи.

You may also like