Чукоккала

Встретились мы позавчера спонтанно, вечер провели под красное чилийское. Стадии вспоминания порядка куплетов про «ветры-злые» и «есаул-догадлив-был» — предшествовала стадия вспоминания Леной ее любимых стихов Ахматовой и Цветаевой. Контекст она вспомнила (литературный поединок, даже, как я назавтра вычитала в интернетах, борьба за поэтический трон!), а сам текст — увы, забыла.

На следующий день вспомнила, позвонила и начитала их мне по телефону. А я снова удивилась, что давно забронзовелые поэтессы, глыбы, как сейчас их представляю, — все-таки имели человеческое воплощение, со своими страстями и слабостями. Понятно, конечно, имели — откуда бы и стихам взяться, все помним «из сора — у забора, без стыда — лебеда». Но все равно — сам факт этого противостояния между двумя царственными особами удивил.

И еще вспомнила любимую книжку детства, которую мы с сестрой залистывали до одури, благо толстая, большеформатная, а на каждой странице втиснуто множество автографов «глыб» и корифеев, современников Корней Иваныча.

«Корней — это глагол повелительного наклонения», — кажется, тоже оттуда.

Мы в детстве вели наивные «альбомы друзей» — этакие раскрашенные бумажные предшественники фейсбуков и вконтакте. Писали в них кошмарные стишки про котиков с лапками в чернилах и опрашивали ровесников об их увлечениях, любовях и пристрастиях.

В Чукоккале — сначала тощей тетрадке, а потом увесистом томе, который пережил множество катастроф классики хулиганили, графоманили и подначивали друг друга, валяли дурака вовсю. Рисовали окурками, кропали вирши и калякали записки на использованных салфетках и бланках учреждений. Вели себя как дети.

«Катька», из прекрасных иллюстраций Ю. Анненкова к «Двенадцати» Блока.

Хочу поделиться некоторыми любимыми записями из Чукоккалы. 

***

«…Евреинов… свирепо преследовал Беленсона за мнимое плагиаторство, для чего прибегал иногда к явным фальшив­кам. Беленсон, например, написал в Чукоккале 3 июля 1914 года:

Экспромт

Передо мною сиг
И вишни.

Но в этот миг
Я — лишний.

Евреинов снабдил заглавие вопросительным знаком и, найдя свободное местечко на одной из предыдущих страниц, написал:

Передо мною вишни
И сиг.

Нет, я не лишний
В сей миг, —

и поставил фальшивую дату: 12 июля 1913 года (хотя на самом-то деле стихи были написаны 18 июля 1914 года) и приписал: «Просят остерегаться подделок».

***

«В музыкальной жизни старого Петербурга играли замет­ную роль дирижеры Направник и Черепнин, певцы Кастор­ский, Алчевский, Шаронов, балерина Легат, певицы Куза и Сбруева, музыкант Вольф-Израэль, режиссер Шкафер, не говоря уже о композиторах Бородине, Цезаре Кюи, Гла­зунове.

Из этих фамилий два других композитора создали интересный рассказ, который и приводится здесь:

Стоит Пальчик-Направник в аптеку, а в аптеке Шкафер и много Буткевичей, Гладких и Шароновых. Приходит Куза, у ней Пучини, ей дают Касторского. Приходит некто Глазуновый, ему дают Мазини на Черепнине. У аптеки Блуменфельд, сзади маленький Штакельберг и Штраус, там бегают Теляковский и Лосев. Около пруд, где растет Рерих, в пруде плавают Сомов и Лебедев. Вот едет карета, запряженная настоящей Жеребцовой-Евреиновой, на ней Сбруева, правит Кучера с большим рыжим Бородиным. Вот из лес увыбегает Вольф-Израэль — страшно Алчевский!!! и бросается на Жеребцову-Евреинову, а та его Легат.
Мораль.
Кюи железо, пока горячо.

1910. Римский-Корсаков и Лядов.»

***

«…В стихах Северянина нас поразило сочетание сильной и высокой лиричности с дешевым снобизмом.
Остроумная Надежда Александровна Тэффи, высмеивая его салонно-кокотистый стиль, там же, у Сологуба, написала в Чукоккалу такую пародию на Игоря Северянина:

…И граф сказал кокотессе:
«Мерси вас за чай и за булку».

24 марта 1915 Тэффи

Среди гостей Сологуба был в тот вечер Алексей Никола­евич Толстой.
— Нет, — сказал он Тэффи, — вы не знаете высшего света. И, взяв Чукоккалу, пропародировал Игоря Северянина так:

Графиня, проснувшись поутру, полезла под кровать за известным предметом…
— Графиня, не за то хватаетесь! — загремел под кроватью голос знаменитого сыщика…

А. Толстой»

***

«[в начале 20-х] во «Всемирной литературе» мы, естественно, интересо­вались теми неологизмами, которые хлынули тогда в русскую речь. В Чукоккале есть несколько страниц, где мы попробовали зафиксировать этот новый лексикон.

Новые слова:

спекульнуть
подрынок

полседьмого
Я пошел (говорится перед тем, как уйти) — я сейчас уйду

До скорого — вместо: до скорого свидания
Всего (подразумевается: всего хорошего)

Пока — до свидания (подразумевается)
Косая — тысяча рублей

петлить — авиационный термин = упасть с аэроплана и разбиться
угробился

уплотниться
использовывать

текущий момент
извиняюсь — вместо: виноват, простите

даешь
берешь

халтура
халтурить

керенка
максимка(поезд)

теплушка
шкловитяне
карточка
прикрепляться

буржуйка, птичка — временная печурка, заменяющая большую печь
танцулька
пара минут
дамочка — обращение в смысле — сударыня (не фривольно): дамочка, позвольте вам помочь
гражданетка
определенно: у них определенно скучно. — Идете в театр? — Определенно идем.
Ничего подобного!
Факт! Фактура! = само собой разумеется.»

***

«Во «Всемирной литературе» работала талантливая пере­водчица Мария Никитична Рыжкина (псевдоним: Памбэ). Из ее стихотворений мне особенно полюбилось одно. Было странно, что такая мягкосердечная женщина может сочи­нять такие свирепые строки:

Допотопная колыбельная песня
(для мужского голоса)

Заслоняет горизонт
Нам сегодня мастодонт;
У пещеры поперек
Развалился диплодок;
Словно парою литавр,

Ляскнул пастью бронтозавр.
Все желают одного —
Слопать сына моего.
Я им сына не отдам,

Я три дня не кушал сам.

Июнь 1922 Памбэ, —
нежно посвящает другу, отцу и благодетелю,
милому Корнею Ивановичу.

И я попала в Чукоккалу!»

***

«В Чукоккале сохранились экспромты Евгения Шварца. Однажды он написал о Михаиле Слонимском:

Миша-пpopок

Федин уехал в Крым за неделю до землетрясения. Слоним­ский сказал:
— Федин уехал встряхнуться.
Так и вышло.

Иеромонах Е. Шварц
18/IX 27 г.»

***

«Всем известна биография Алексея Ивановича Пантелеева, одного из замечательных советских прозаиков.  В Чукоккале он сделал оттиск своего большого паль­ца — и написал над оттиском:

Дефективного noэтa
Уголовная примета:

Ленька Пантелеев
13 мая 1929 г.»

(Сам Пантелеев ужасался этому своему поступку.)

***

«В Чукоккале сохранилось несколько стихотворений Ни­колая Олейникова (он же Макар Свирепый)… Стихи эти казались небрежными; иные считали их тогда однодневками, не имеющими литературной ценности. Лишь впоследствии стало понятно, что многие из этих непритязательных стихов — истинные шедевры искусства. Я и до сих пор помню некоторые отрывки, например:

Страшно жить на этом свете:
В нем отсутствует уют —
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика жуют.

Плачет маленький теленок
Под кинжалом мясника,
Рыба бедная спросонок
Лезет в сети рыбака.

Дико прыгает букашка
С беспредельной высоты .
Разбивает лоб бедняжка, —
Разобьешь его и ты!»

***

«Когда меня, как детского писателя, порицали за то, что в моих сказках нет актуальной тематики, Олейников пришел мне на помощь, написав две образцовые строки, причем порекомендовал мне писать именно в этом духе:

Детские стихи

Весел, ласков и красив
Зайчик шел в коператив.

Н. Олейников
25/IV 1926 г.»

***

«А вот что написал в «Чукоккале» Сергей Михалков:

Я хожу по городу, длинный и худой,
Неуравновешенный, очень молодой.

Ростом удивленные среди бела дня
Мальчики и девочки смотрят на меня…

На трамвайных поручнях граждане висят,
«Мясо, рыба, овощи» — вывески гласят.

Я вхожу в кондитерскую, выбиваю чек,
Мне дает пирожное белый человек.

Я беру пирожное и гляжу на крем,
На глазах у публики с аппетитом ем.

Ем и грустно думаю: «Через 30 лет
Покупать пирожные буду или нет?

Повезут по городу очень длинный гроб,
Люди роста среднего скажут: «Он усоп!»

Он в среде покойников вынужден лежать,
Он лишен возможности воздухом дышать,

Пользоваться транспортом, надевать пальто,
Книжки перечитывать автора Барто.

Собственные опусы где-то издавать,
В урны и плевательницы вежливо плевать,

Посещать Чуковского, автора поэм,
С дочкой Кончаловского, нравящейся всем».

С. Михалков
18/IV 37 г. Москва»

***

«Мало кто знает, что поэт Михаил Исаковский не только лирик, но и юморист. Привожу шуточное стихотворение, которое он подарил мне для Чукоккалы.

Шутка
Холестерин
(Семейная повесть о том, как у меня в крови
было обнаружено избыточное количество холестерина,
и что после этого случилось)

К. И. Чуковскому
25/II 1952 М. Исаковский

Это все случилось нынешней зимой.
Я пришел из поликлиники домой,

Я принес жене анализы свои:
Посмотри, мол, на бумажки на сии…

Как взглянула на анализы жена,
Как взялась меня отчитывать она! —

Все словами медицинскими —
Непонятными, латинскими:

«Дескать, что же ты наделал, сукин сын,
Для чего же ты развел холестерин? —

От него же начинается склероз,
От него же получается тромбоз;

От него болит и печень у людей,—
Для чего ж ты накопил его, злодей?!

Нет, уж я теперь тебя не пощажу:
На такую на диету посажу,

На такую, на придуманную мной,
Что и запах-то забудешь ты мясной;

Не увидишь ты у собственного рта
Даже рыбы, даже рыбьего хвоста. —

Таково мое решенье, гражданин! —
Будешь знать, как разводить холестерин!..»

В общем, ради долголетия
Очутился на диете я.

Друг за другом — непрерывные —
Потянулись дни безрыбные,

Безмясные, безколбасные, —
Скажем попросту, — злосчастные.

Наступило время грустное —
Винегретное, капустное,

Время просто невозможное —
Простоквашное, творожное,

Крупяное и молочное,—
В общем, очень худосочное…

Я не жил, а только маялся,
То раздумывал, то каялся,

То ругался, то печалился
И в конце концов отчаялся:

Тяжела была трагедия,
Но спасла энциклопедия.

Нужный том я положил себе на стол,
Все, что надо мне, скорехонько нашел.

И прочел заметку длинную
Про напасть холестеринную.

Я прочел про это пакостное зло,
И на сердце просветление нашло.

Из заметки я узнал секрет один:
Растворяется в спирту холестерин.

Ну, а если растворяется,
Значит, водка одобряется.

Значит, это не такая уж беда,
И полезно, значит, выпить иногда.

Так я вывел заключение
Относительно лечения.»

***

Понятно, что детское восприятие мое обходило стороной злободневные записи и документальные свидетельства о войнах, революциях, заседаниях, съездах и прочих взрослых скучных вопросах. Глаз цеплялся за шутки-прибаутки, зайчиков и пирожные с кремом, блистательные живые экспромты и моментальные наброски. Некоторые стихи зачем-то помню до сих пор.

Забавно, что когда нашим парням из группы «Желтый дом» потребовался текст для очередной песни, они позаимствовали зачин из михалковского «Я хожу по городу, длинный и худой».

Стала писать об анкетах друзей еще вспомнила Книгу жалоб и предложений, соблазнительный бланк которой неведомыми судьбами оказался у нас в 49-й комнате. И мы с сестрой, думаю, именно вдохновясь Чукоккалой, стали просить своих друзей и случайно забредших в 49-ю гостей писать в нее. Но наверно, это совсем другая история.

You may also like