Эразм Роттердамский и три луковицы на пеньке

В окна видна была вымытая дождем свежая зелень тогда еще живых тополей у Банковского мостика, Казанский собор — вид сбоку — и изгиб канала. Ребята делали этюды на крошечных коричневых картонках. А еще задавали нам читать Эразма Роттердамского и брали с собой на концерты в Капеллу.

Студентов Московской Академии живописи разместили на верхних этажах аспирантского общежития Финэка. В московских музеях им по какой-то причине не разрешено было делать обязательные для учебы копии, и они для этого приезжали в Ленинград.

Кипятили — почему-то у нас на кухне — свои сложные пахучие составы для грунтовки холстов, оставляя помятые жестяные ковшики на сутки. Кажется, в состав входили скипидар и олифа. Сестра, облеченная обязанностями старосты этажа, настырно их выключала. Парни снова включали. Там, у замызганной общежитской плиты, мы и познакомились.

Выяснилось, что они учатся у самого Ильи Глазунова. Они его пародировали: «Вот вы, К., вместо того, чтобы рисовать три луковицы на пеньке, лучше бы…» Я уже не помню, что по мнению мэтра было лучше для нашего товарища Юры, который был из кубанских казаков (собственно, почему о луковицах и пеньке речь), но было смешно. Неприлично давились от хохота мы с сестрой уже когда ребята пригласили нас на вернисаж в Манеж. Глазунов открыл экспозицию своей эпохальной картины «Вечная Россия». И начал торжественную речь — абсолютно с теми же «луковыми» интонациями!

Ребята работали и в Эрмитаже, помнится, и в Академии Художеств. Наверно, в каких-то еще музеях. В хранилищах Академии Юра сделал копию «Геракла сидящего» маслом, но эту работу ему забраковали, и холст достался нам. Он смотрел на всех входящих в 49-ю комнату, и многие пугались, как от скелета студента Иванопуло. К сожалению, мы его бесследно утеряли, — после  многочисленных переездов Геракл куда-то делся.

Леша, сын известного московского художника, как нельзя лучше соответствовал своей стильной фамилии. Он-то и водил нас слушать классику. Всего москвичей было человек пять, но особенно дружили мы с Юрой и Лешей. Кто-то из компании решил отточить навыки быстрого рисования портретов, как будто даже для заработков на Невском. Все дружно пришли к нам в 49-ю, мы с сестрой тоже служили моделями. Кто-то выбрал акварель, кто-то — уголь, весь вечер мы позировали, а парни рисовали.

    

Не уверена, что они и впрямь практиковали потом на Невском или в Москве. Однако сейчас, глядя на уличных художников у Екатерининского садика, чувствую себя как лягушка-путешественница, которую распирает от гордости и важности, и которой непременно хочется квакать: «Я! Я это придумала! Я стояла у истоков! Я! Я!»..

У нас осталось несколько портретов, папа их отсканировал. А недавно я наткнулась на публикацию в фейсбуке о «солнечном художнике Юрии К.» с репродукциями его работ, и вправду полных солнца. И там же, в фб, зафрендила ставшего невероятно вальяжным американцем — Алексея.

Пару лет назад мы с дочерью зашли в Манеж на выставку работ выпускников Глазуновской Академии. На втором этаже, на самых задворках экспозиции, висели групповые фотопортреты студентов середины восьмидесятых. Так и есть: наши знакомцы, один светловолосый и с пшеничными усами, другой с горящим взором и черными как смоль кудрями, — оба там нашлись!

Оказалось, как рассказали нам тогда Юра и Леша, они просто не ожидали услышать «Времена года» Вивальди — из-за общежитской двери Финэка! Как будто музыка и помогла им наладить с нами контакт. А мы с сестрой просто слушали свой магнитофон, привезенный еще из Венгрии.

You may also like