Что наделали конфеты, или С Черни в голове

Учительница моя была из вольнонаемных, энергично ударяла по клавишам цвета слоновой кости своими полными руками в кольцах, удлиненными ярко-красными блестящими ногтями. При касании слышался цокот. Быстрее мелодия — энергичнее цокотали ее пальцы.

Моя одноклассница, отличница Тома из гомельской еврейской семьи, вообще играла на скрипке. Не считая уроков по фортепьяно. До сих пор свято верю, что играть на скрипке могут только полубоги или гении.

Наши домашние постановки с сестрой (стихи, сценки, разыгрываемые перед усаженными в рядок родителями) с появлением пианино в доме ненадолго обогатились музыкальными номерами. Папин юбилей сопровождался музицированием с пением, — тут уже старались его друзья.

За свой первый экзамен по музыке я получила коробку конфет Kalev, а очень скоро учиться расхотелось.

Самоучитель с буквенными обозначениями нот, на западный лад, с неожиданным от американского автора разбором «Славное море, священный Байкал» я купила несколько лет назад, вдруг решив возобновить заброшенные в глубоком детстве музыкальные упражнения. Однако, синтезатор вскоре тоже был забыт, как и тот давний «Красный Октябрь», пропутешествовавший в конце семидесятых из Куйбышева в Венгрию, в город Секешфехервар, где мы прожили пять лет.

Было мне лет восемь-девять, и мы с родителями были в гостях. Девочка Наташа предложила мне играть в любые ее игрушки, не жадничая, радушно и дружески. Меня привлекло пианино, раскрытые на нем ноты с картинками, и через полчаса я наигрывала двумя пальцами «Бе-лоч-ка по ёл-ке ска-чет вверх и вниз…»

Страстно захотела учиться. Упросила маму, и мама совершила невероятное: купила инструмент, организовала его погрузку и отправку в Венгрию…

А в Summertime Swing School на уроках Саши Демченко, где помимо изоляций и танцевальных джазовых движений, она учила нас слышать и считать ритм, различать партии отдельных инструментов, я снова вспомнила, что вообще-то хочу уметь играть музыку. Саша же мне и посоветовала музыкальную школу для взрослых. За десять занятий там — тадам! — обучали игре на фортепиано, вокалу, джазовому исполнению и прочему.

Решено! Я учусь музыке! На первом же занятии, как фанату джаза и блюза, преподаватель предложил мне разобрать джазовый этюд Милана Дворжака. Как? Дворжак писал джаз? Оказалось, — однофамилец, и жил позже. С ритмом я не справилась: уж очень трудно показалось попадать в разные синкопы для разных рук. Сжалившись надо мной, учитель перешел к старой доброй классике. Шопен! Я еще больше перепугалась: партия левой руки, казалось, написана для мутантов с шестью-семью особо удлиненными пальцами. Мало того, кое-каких глубоко басовых клавиш на моем неизменном синтезаторе таки не хватало. Обыгрывать ноту в одном ключевом месте я не научилась до сих пор…
Мои занятия прекратились. Точнее, я так и не решилась их продолжать.

Три урока, одна прелюдия Шопена, тренинг по одновременной игре октав двумя руками туда-обратно, и все пока. Урок по блюзу и джазу. Из пробного урока с джазовым учителем я что-то новое поняла — и немедленно забыла — о логике аккордов. Скачала множество каких-то будто рукописных pdf книжек с аккордами и основными хитами джазово-блюзовой классики, и — села на пенек.

Призадумалась. Сил и желания повторять ежевечерне шопеновскую прелюдию, чтобы пальцы не забыли, у меня хватало. Ошибками и шероховатостями — все теми же — я и сейчас смело могу похвастаться. А вот отточить выученное или — тем паче — научиться чему-то новому, что тебе никто не задавал, и никто не будет проверять, показалось непосильной задачей.

И — ах да! — Черни. В книжках моего детства о детях, занимающихся в музыкалке, это был главный отрицательный персонаж, практически бессердечный деспот. В-общем, я готова согласиться с маленькими страдальцами. Этюды, на первый взгляд, элементарные, до сих пор идут у меня с большим трудом. Наверно, права Сашина учительница музыки, которая в порыве откровения сообщила, что некоторое время детей надо бы привязывать к табуретке перед инструментом. Но — прогресс! — с некоторых пор я стала слышать этюды Черни у себя в голове. По утрам, просыпаясь.

Интересно, где же тот «поворот ключа», и что это за ключ, который я наконец решусь у себя «повернуть», и усажу себя за инструмент (да, пусть плоско и механически звучащий), чтобы пробовать новое?

Хочу => боюсь, не верю => не хочу. Похоже, в этой последовательности затык происходит в самой первой связке. Почему «хочу», но сразу же «боюсь и не верю»? Надо подумать, что происходит за этой стрелкой. Может быть, там сидит то же, что помешало мне в детстве вдохновиться эстонскими шоколадными конфетами? Конфеты, кстати, были вкусные. И когда в студенчестве я оказалась в Таллине, то как зомби первым делом пришла в фирменный магазин Kalev.

You may also like